Alatoran_header  
Jurnal > 2004/№4 > Двое

Об авторе. Ровшан Сананоглу родился в 1956 году. Как и все, учился-закончил, поступил в АГУ-закончил. Работал, поступил в аспирантуру-закончил-защитился. Тема диссертации: “Обратная задача теории рассеяния для оператора Шредингера с потенциалом, зависящим от энергии”. С 1984 года работает в БГУ на факультете прикладной математики и экономической кибернетики. Женат, две дочери.



Я. С утра не заладилось - после вчерашних посиделок в мастерской проснулся поздно, только успел выпить чашку кофе и рвануть на работу. Небритый и помятый, с красными от недосыпа глазами. По пути купил бутылочку минералки, в темпе вальса выпил её, добрался до офиса, налил себе большую кружку кофе и сделал вид, что работаю.

Он. Реконструкция. Он проснулся в обычное для себя время - примерно в полдень. И хотя сегодня вечером - концерт, которого он так давно ждал, внутри ничего не колыхнулось. Дежурная утренняя сигарета, чашка крепкого кофе - всё, как обычно. Он включил телевизор, пробежался по каналам - смотреть было нечего. Точнее, даже не смотреть, а слушать - все новостные передачи уже закончились, а пошлости ведущих дневных шоу для домохозяек и монотонные мыльные диалоги били по нервам почище отбойного молотка. Готовить завтрак тоже было неохота, и в ход пошла последняя пачка печенья из запаса. Странно - вроде всё было готово, музыканты его ансамбля разучили новые пьесы, вся программа выступления была обкатана, и всё уже было готово к выступлению. Но спокойствия не было. Он был недоволен собой - хотя причины этого понять не мог. Внешних, лежащих на поверхности, причин для этого попросту не было. Всё было отлажено, никаких проколов не должно было быть - все были готовы чётко и аккуратно отыграть свои партии. Хотя… возможно, именно эта отлаженность и вызывала дискомфорт. Все уже просто привыкли друг к другу, и иного ожидать было трудно. Не было полёта фантазии, не было внутренней свободы - хотя именно этого требовать попросту невозможно. А впрочем - всё будет в порядке, не в первый раз замужем…

Я. Только к обеду я постепенно стал приходить в себя, и теперь надо было навёрстывать упущенное. На обед всей компанией пошли в кафешку, и там одна из наших новопринятых сотрудниц решила блеснуть интеллектом и поделиться впечатлениями от прочитанной книги. Её, видите ли, потрясло, что Ван Гог был таким несчастным человеком, и что он был признан только после смерти, и что за всю его жизнь ему удалость продать всего лишь одну картину, и что он, бедненький, закончил жизнь в психушке… В этот момент я с кайфом допивал очередную чашку кофе и докуривал священную послеобеденную сигарету. И вдруг… вдруг я поймал себя на мысли, что мне не хочется вступать с ней в дискуссию. Хотя и дискуссии, как таковой, не было бы - было бы избиение младенцев. Ещё пару-тройку месяцев назад я бы не удержался и втянул бы её в спор о том, что же такое счастье. После того, как она запуталась бы в определениях, мягко и неназойливо подвёл бы её к мысли, что Винсент был вполне счастлив… Всё то же самое можно было бы проделать с точностью до наоборот - но всё это было незачем. Да и вообще, может быть, речь стоило вести не о том, был счастлив Ван Гог или нет, а о том, что он делал несчастными тех, кто был рядом с ним, самых близких ему людей. Но - никому это не нужно. Тем более Винсенту - ему уже вообще ничего не нужно.

Он. Реконструкция. Он вышел из своей студии, немного прошёлся по городу, купил газеты и зашёл в кафе пообедать. За трапезой перелистал газеты. Всё то же самое, и ничего не меняется. Те же самые персонажи и та же самая возня. Болото. После обеда зашёл в парикмахерскую и, пока парикмахер трудился в поте лица своего, закрыл глаза. Хотя расслабиться так и не удалось. Было уже почти 3 часа пополудни, и надо было постепено начать готовиться к концерту. И он вернулся к себе в студию. Время ещё было - концерт начинался только в 8 вечера, и ему хотелось просто расслабиться. Но все испытанные средства не помогали, и ничего так и не получилось. Часов в 5 он сел за рояль, чтобы размять пальцы и постараться хотя бы как-то собраться.

Я. После обеда поковырялся с компьютером, послушал Парижский Концерт Джарретта*, кое-как дотерпел до конца работы, заскочил в ресторанчик, поужинал, затем пошёл в парикмахерскую - неудобно было идти на концерт друга в совершенно непрезентабельном виде. Так что примерно без пятнадцати восемь я уже был на месте, и до концерта потрепались с друзьями обо всём и ни о чём одновременно.

Он. Реконструкция. Вышли на сцену, всё как всегда. В зале - знакомые все лица, причём многие уже на своих, давно облюбованных местах. Проверка аппаратуры, настройка звука - и вперёд. Несколько аккордов, медленных, тягучих - надо было почувствовать дыхание инструмента. И тут он обнаружил неприятный сюрприз - "до" первой октавы была расстроенной… Он сделал несколько пассажей, пробежался чуть ли не по всем клавишам… Так оно и есть - именно злосчастная "до" звучала не так, как положено. Удивления не было - недаром он с самого утра был в каком-то неравновесном, промежуточном состоянии. Но на этом неприятности не закончились. Ничего не получалось, он делал всё, как надо - но музыки не было. Прошло совсем немного - и он понял, в чём дело. Партнёры были не с ним - мысленно они были уже на фуршете, который должен был состояться после концерта. Хотя порой они старались - но этого было мало. Не было взрывов, не было азарта - всё было очень ровно. Мало того, бас порой не успевал поймать переходы, продолжая с завидным усердием прокатывать лады, барабанщик порой с излишним усердием стучал по тарелкам, а ему приходилось балансировать между ними, подстраивать ритм игры под басиста и стараться заранее поймать момент, когда ударник выстрелит, чтобы погасить этот всплеск громким аккордом. Словом, всё шло наперекосяк, и с каждой минутой в нём нарастали раздражение и злость. Хорошо хоть, что он приноровился обходить в аккордах и пассажах эту злосчастную "до". И тут он боковым зрением увидел, что в зал вошла Она. Даже не то, что увидел - он почувствовал её рыжие волосы, скосил глаза… да, это была Она. Вошла и встала у входа в зал, чуть сбоку. В этот момент злость в нём перемешалась с горечью. Он продолжал играть на автомате, не переставая думать в поисках решения. Но решение не приходило…

Я. Всё первое отделение концерта я просидел на балконе, вяло переговариваясь с ребятами и иногда аплодируя удачным импровизациям. Хотя всё это было не то - я пришёл на концерт только потому, что играл Он. Но в этот вечер чего-то как будто не хватало. Возможно, сама атмосфера большого зала не для джаза - нет прямого контакта с музыкантами… В перерыве мы спустились в бар и взяли по бокалу пива. И теперь ближайшая цель была одна: после концерта ожидался небольшой междусобойчик, вот там уж Он наверняка оттянется на полную катушку. Лишь эта мысль грела душу и сердце.

Он. Реконструкция. В перерыве он уселся в кресло, устало закурил и погрузился в размышления. Ничего никому говорить не хотелось, да и не имело смысла. Всё было как всегда - и он ничего не мог поделать, ведь у него и выбора-то не было. Плюс к этому Её появление в зале растревожило вечно ноющую рану. Мысли перемешивались, наезжали друг на друга, в голове была какая-то каша. И вдруг он понял, что он сделает. Ведь никто не мешает ему отыграть второе отделение соло - со спонсором концерта эти условия не обговаривались, да и весь проект был сделан под него. Приняв решение, он открыл ноты и стал их перебирать, обдумывая программу второй половины. Закончив, он вдруг понял, что невольно отобрал Её любимые темы. Что ж, чему быть - того не миновать. Он посмотрел на часы и увидел, что через несколько минут пора выходить на сцену. Можно было позволить себе закрыть глаза и ни на кого не смотреть.

Я. Мы расселись на своих местах и продолжали что-то обсуждать. Что именно - не помню, да и какое это имеет значение?

Он. Реконструкция. Пора. Он поднялся и пошёл к выходу на сцену. За ним потянулись музыканты, но он одним движением руки остановил их, сказав, что будет играть один. Те в недоумении остановились, потом попытались возражать, но он просто отвернулся, вышел на сцену, подошёл к микрофону и объявил залу, что во втором отделении будет играть один.

Я. Сказать, что я был удивлён - значит, ничего не сказать. До концерта не было ни слова о том, что второе отделение будет сольным. Да и сольную программу Он пока что даже не начинал готовить, хотя это давно надо было сделать. Затем началось что-то внешне странное. Он подошёл к роялю, потом отошёл за кулисы, вернулся с пепельницей и водрузил её на инструмент. После этого Он вытащил носовой платок и протёр клавиши, потом зачем-то закрыл крышку рояля… погладил её, тоже протёр и снова открыл. Потом закурил - и в зале воцарилась мёртвая тишина. На сцене были только Он и рояль.

Он. Надо было сойти с привычной колеи - и поэтому ему вдруг взбрело в голову протереть крышку рояля. Он сделал это, потом закурил сигарету, сделал пару затяжек и положил сигарету в пепельницу. Послушал зал… тишина. И начал с Джарреттовской "Endless". Ему вдруг захотелось почувствовать тишину, послушать самого себя - и Джарретт подходил для этого, как никто другой. Он ещё раз прислушался к залу, к себе… бросил взгляд на Неё - она стояла всё там же, прислонившись к колонне. И потекла "Endless"… Её можно было бы играть бесконечно - но Он заставил себя остановиться: настроение поймать вроде удалось. Пора было переходить к другим пьесам. Небольшое вступление - и Он начал с незаконченной цитаты из арии Марии Магдалины. Это была одна из Её любимых мелодий.

Я. Было ощущение, что вначале Он решил просто прочувствовать звучание инструмента.

Он. Пять нот из арии - и Он свернул на "Джанго". Тема, импровизация… Вдруг захотелось снова попробовать в деле ту самую расстроенную "до" - и вдруг она прозвучала так, как это было нужно ему. В унисон.

Я. В его исполнении появились новые для меня интонации- и я никак не мог понять, что же это было. Чуть позже я уже был не в состоянии что-либо понимать - он попросту смял меня своей игрой. Это была музыка одновременно яростная и нежная. Он то взрывался аккордами, то прогуливался по клавишам одним пальцем в пределах одной октавы, то свинговал… Квадраты переходили в плавный вальс, который сменялся мощными рифами в нижнем регистре. В один момент я поймал себя на том, что мне удалось перевести дух только после того, как он закончил длиннющий пассаж. Воздуха в лёгких в этот момент почти не оставалось… Его коронные сбивки звучали в этот день как-то иначе. Он сбивал ритм, звук, обрывал цитаты так, как ему было угодно - и всё было к месту. Он совмещал вроде бы несовместимое - но как это ему удавалось, я так и не смог понять. Ни тогда, ни после…

Он. Взгляд упал на пепельницу. Сигарета давно обратилась в пепел - и от неё остался только фильтр. В памяти всплыло детство… как он бросал в воду камушки, и подпрыгивая, они удалялись, оставляя за собой концентрические круги… Несколько затихающих аккордов, от которых руки уходили в разные стороны… Всё. Он протёр руки, клавиши… взял из пачки сигарету, сделал пару затяжек… И только потом встал и вышел к залу. Бросил взгляд на Неё… Она стояла, прислонившись всё к той же самой колонне, и не аплодировала. А ему хотелось только одного: пройти на кухню и выпить стакан холодной воды из холодильника. Он посмотрел на зал и увидел аплодисменты. Потом снова посмотрел туда, где стояла Она. Её уже не было.

Я. Всё. Гром аплодисментов, а у меня - ни сил, ни желания аплодировать. В голове почему-то звучала детская считалочка.
Зал уже опустел, а я так и не сдвинулся с места. В действительность меня вернул комендант здания, который запирал двери зала. Бросив взгляд на часы, я понял, что просидел таким образом не меньше часа. Поднялся, бросил прощальный взгляд на сцену и пошёл в ночь. На фуршет идти настроения не было, и я решил просто походить по ночному городу. Накрапывал дождик, ветер всё время дул в лицо, на узких улочках старого города было мало машин и много луж, которые я обходил на автомате. Выходить на центральные улицы не хотелось - машин и народу больше, а количество луж не меньше. Чуть позже дождь усилился, и я решил переждать его в первом же попавшемся кафе. Зашёл, заказал кофе, взял со столика какой-то цветной журнал, достал из пачки сигарету, размял её и закурил. Картинки в журнале недурно контрастировали с мокрой окружающей средой. Кофе, сигарета, журнал… Посмотрел на часы… пришёл к мысли, что сегодня во рту маковой росинки не было и решил перекусить. Но не успел сделать заказ, как подал голос мобильник. Звонил Он.

- чувак, ты где?
- в кафе…
- давай ко мне…
- с собой что-нибудь захватить?
- не помешает…
- что на закуску?
- ничего не надо. когда будешь?
- минут через десять-пятнадцать…

Я расплатился за кофе и вышел на улицу. Студия была недалеко, и, несмотря на достаточно сильный дождь, можно было пройтись. По пути зашёл в магазин, взял водки и уже через несколько минут был у него в студии. Как всегда, здесь был полумрак, и ничто не раздражало глаз. В углу, на небольшом возвышении, стоял рояль, чуть сбоку - конги, музыкальный центр с внушительного размера колонками, массивный книжный шкаф, забитый нотами, книгами, дисками и кассетами, постоянно включённый и почти всегда безмолвный телевизор, в центре комнаты - журнальный столик, диван, пара кресел, на одно из которых сел Он. На столике уже привычно расположились две массивные пепельницы, пара бутылок из-под шампанского с оплывшими от стеарина боками, сигареты, зажигалка - словом, джентльменский набор. Над столиком с потолка свисал крючок, на котором висел полиэтиленовый кулёк, в который было очень удобно, не вставая с места, опустошать пепельницы и закидывать прочий мусор. Я поставил водку на стол, Он взял бутылку, молча открыл её и разлил:
- погнали…
- а закусывать чем? - я встал и направился было на кухню, чтобы притащить что-нибудь из холодильника.
- в холодильнике ловить нечего, лимоном закусишь, не впервой…
- слушай, ты же сказал, что ничего покупать не надо?
- а ты что, сюда жрать пришёл, что ли? успеешь…
Вообще говоря, он был прав. Мы без слов, почти одновременно, обмакнули дольки лимона в соль, выпили, закусили и так же одновременно закурили.
- ну, и как прошёл фуршет?
- а меня там не было…
- ты не пошёл?
- нет, я пошёл - но меня там не было… немного постоял и ушёл…
- не играл там?
- для кого?
- ну… значит, я немного потерял…
- да…
Мои глаза сами по себе оглядели студию, вернулись обратно, и я увидел на краю на журнального столика видеокассету. Руки сами собой потянулись за ней. На кассете было написано "Джарретт. Токио, 84". Снова Джарретт. Я вопрошающе посмотрел на него.
- пару дней назад записал, можешь взять…
- я поставлю его…
- чувак, ты ведь слушал этот концерт - так?
- не один раз… но не смотрел…
- тогда смотри - но без звука…
- как?
- очень просто - ничего лишнего.
Я встал, подошёл к телевизору, заправил кассету, перемотал её на начало, поставил на воспроизведение, вернулся обратно и не успел сесть, как Он разлил ещё по одной.
- мы куда-нибудь торопимся?
- да, всегда… так что пей и не задавай лишних вопросов.
- нет проблем…
Мы молча выпили, и я стал смотреть Токийский Концерт. Ничего необычного - сцена, рояль, микрофоны и пианист. Если бы Джарретт был не в клетчатой рубашке, а во фраке, то можно было бы подумать, что это концерт классической музыки - настолько всё было скромно и выдержано. Мне захотелось чего-нибудь пожевать.
- у тебя в холодильнике что есть?
- ничего…
Делать было нечего, и я решил смотаться в магазин.
- тебе что взять?
- пачку печенья…
Хорошо, что магазин был рядом, и я не успел вымокнуть до нитки. Дождь перешёл в ливень, небо было разодрано молниями, и воздух был напоен озоном. Вернувшись, я прошёл на кухню, набрал в чайник немного воды, поставил на плиту и крикнул ему:
- ты что будешь: кофе или чай?
- кофе, покрепче…
Сыр, колбаса, хлеб… что ещё? ах, да… чашки - сполоснуть, засыпать кофе и всё это - на поднос. К моменту закипания чайника всё было готово, и мне оставалось только залить в чашки кипяток и аккуратно донести поднос до пункта назначения.
Бутерброды, кофе, горючее - тоже под рукой, концерт Джарретта на экране ящика. Спрашивается, что ещё нужно для полного счастья? Вспомнив Джарретта, я посмотрел на экран и застыл. Хорошо, что я не кинул взгляд на экран, выходя из кухни - сомневаюсь, что удалось бы донести поднос без проблем.
То, что Джарретт напевает во время игры, как будто помогая себе, я знал. Но увиденное поразило меня. За роялем был один из тех, кто нашёл себя, и ему уже не нужен был никто. Что он делал? Да ничего особенного - он просто любил рояль. Любил так, как любят Женщину. Да, именно так, и никак иначе. Прерывистое дыхание, ритмичные движения… Это была не просто игра на рояле, это был акт любви. Это было соитие, совокупление, это был самый настоящий секс - но с роялем. Секс в присутствии тысяч зрителей. Секс вдвоём.
Всего несколько часов назад я слушал музыку - но не смотрел, теперь, ночью, смотрел - но не слушал. Если мне сейчас предложили бы пощупать или понюхать музыку - то я, наверное, даже не удивился бы. Всё было в порядке вещей.
Было около четырёх часов утра, мы сидели, курили, пили, закусывали - и даже синкопы дождя и шелест покрышек как будто ограждали тишину от вторжения непрошеных звуков. Тишина убаюкивала. Чуток под хмельком, расслабленный, я начал поудобнее устраиваться в кресле, приготовившись незаметно соскользнуть в сон. Но в эту ночь заснуть мне было не суждено. Полумрак тишины был прорезан дверным звонком…

Только после третьего или четвёртого звонка Он поднялся с кресла, направился к входной двери и отодвинул задвижку. На пороге стояла Она.
- привет
- привет
- я пришла
- проходи…
Она прошла внутрь, повесила пальто на крючок у входа и села в кресло. Он, в свою очередь, сел напротив на диване. Даже в полутьме было видно, как она промокла. Я было поднялся, чтобы уйти, но он посмотрел на меня и сказал одно только: "Куда? Останься…" Я сел, плеснул себе водки и выпил… И снова - тишина, которую нарушил Её голос:
- ты отключил телефон?
- да…
- зачем?
- захотелось…
- я звонила тебе…
- ясно…
- что тебе ясно?
- что ты звонила…
- я слушала тебя сегодня…
- знаю…
- откуда?
- видел тебя… малыш, ты почему без зонта?
- дождя ведь не было…
Она открыла сумочку, вытащила сигареты и сделала пару затяжек:
- я передумала и не выхожу за него замуж…
В этот момент он подносил водку к рюмке, которую только что поставил перед ней. Поднял глаза, посмотрел на неё, и рука продолжила движение. Он налил ей:
- выпей…
- не хочу…
- как знаешь…
Взяв её рюмку, он одним движением опрокинул в себя. И снова воцарилась тишина. Не зная, как её нарушить, я решил занять себя делом и бросил в никуда вопрос:
- кофе?
- не возражаю…
- я пойду…
Она загасила сигарету, поднялась и направилась к двери.
- ты куда?
- не знаю… в ночь…
Он повернул голову в её сторону… помолчал…
- лады… созвонимся…
- созвонИмся… я так и не смогла научить тебя правильно ставить ударение в этом слове, - улыбнулась Она и вышла, прикрыв за собой дверь.
Я встал и двинулся по направлению к двери.
- ты куда?
- дверь закрыть…
- нафиг? сиди… кому мы тут нужны?
- кофе?
- да…
Когда я через несколько минут вернулся в комнату, он сидел, откинувшись и закрыв глаза. Сначала мне показалось, что он спит. Но он открыл глаза:
- уже?
- да, там же делать нечего…
- тогда и водки плесни…
- кофе - с водкой?
- наоборот… и лимон нарежь, если остался…
Мы выпили ещё по одной, закусили лимоном и принялись за кофе. На столике, среди всего этого хлама (а насвинячили мы недурно) осталась белая чайная роза, с которой она пришла в студию. Натюрморт не получался, и я по-быстрому собрал весь мусор и закинул его в кулёк. Туда же отправилось содержимое переполненных пепельниц. Он взял цветок в руки, покрутил… вернул на место и разлил остаток водки.
- За Неё…
Потом он взял розу, подышал ею… и поставил в пустую бутылку. Я не выдержал:
- другого места не нашлось?
- не-а…
- Она же…
- да…
- и ты не остановил её…
- да.
- почему?
- а зачем?
- но…
- знаю… сволочь я…
- и всё-таки… может?
- не знаю…
Он устало откинулся на диване, закрыл глаза и задремал. Видеокассета давно закончилась, и на экране телевизора было ровное голубое пятно. Накурили мы здорово, и я решил проветрить комнату.
Дождь закончился. Я посмотрел на часы: было уже утро, и пора было просыпаться. Но, слава Богу, что был нерабочий день, и можно было поспать. Хотя сна не было ни в одном глазу.

2004, 4 марта
Ровшан Сананоглу